Абсцесс, посмотри на свои руки от скуки,
Гангрена, ну-ка подымись, полено,
Бабочка трепещет
– кровь из носа хлещет,
Иди, на меня не гляди, посиди, опять иди,
Звёзды в хвост вмёрзли,
зеленые поросли – взросли.
Пришла беда? – не беда, из крана не течет вода.
Пришла проблема? – сердечная гангрена,
Немного этила и этилена, главное работает
тело-Елена.

 

 

you make me lose my buttons oh yeah you make me spit
I don't like my clothes anymore
we're spending time and money yeah you're colder than yourself
now we're moving now we're taking control

 

since feeling is first
who pays any attention
to the syntax of things
will never wholly kiss you;
wholly to be a fool
while Spring is in the world
my blood approves,
and kisses are a better fate
than wisdom
lady i swear by all flowers. Don't cry
-the best gesture of my brain is less than
your eyelids' flutter which says
we are for each other: then
laugh leaning back in my arms
for life's not a paragraph
And death i think is no parenthesis

 

 

Когда умирают родители ты становишься свободным.


 

 

 

 
Дружба действительно заканчивается, когда начинаешь вспоминать о ней только набравшись.

Птицы вихрем кружились, падали вниз, взмывали вместе с пылью, голый речной берег плыл в глазах, пальцы сжимали в кармане завитки волос, ему не нужно было смотреть, слишком хорошо он помнил и знал каждый. Они легко накручивались и распускались, легкие темно-рыжие волосы, распускались не для него, всё это время они продолжали своё цветение. Одного удара было вполне достаточно, но сколько времени нужно было, чтобы всё встало на свои места, около трёх лет…облегчение, но пришло ли оно сейчас, и наступало ли оно вообще когда-либо, с ней или с какой другой девицей, похожей на неё. Сначала он боролся с болью, потом бывал неоднократно съеден ей, потом ему стало лучше, потом ещё хуже, потом раз и всё, он отправился в лучшее путешествие в своей жизни и если бы сложилось иначе, но как есть, он сошел в гавани и ему попалась в руки газета с её фотографией, она стояла хмурая рядом с другим, и  только одно желание стало им. Несправедливость судьбы и нетерпеливость толкают в самые грязные и глубокие ямы, и он шагнул в такую, но с чувством облегчения, потому что, черт побери, ничего не проходит и не прощается, лучше сгинуть в омуте, чем плыть непонятно куда, и он сгинул. Никогда ещё он не чувствовал себя таким лёгким и свободным, и сейчас в газете, купленной в той же гавани, он смотрел на её старую фотографию, где она улыбалась, прислонившись спиной к какому-то дереву, одна одинёшенька, на последней странице, следом, ещё фотография, но она его уже не интересовала.

 
 

 Дым стал волосами, руки держали такие же руки, без цвета и запаха, письма в лентах, кровать без ножек, горящие с середины цветы на ковре. И всё вокруг охвачено пламенем, все, что было потеряно, обрело себя и потеряло смысл, и она ещё думала об этом, когда языки побежали по гардинам, и она ещё думала о своей бедной одинокой душе, когда загорелись его начищенные ботинки, глаза и рот стали чернее, заиграло пианино и она пошла в пляс, заливая пуще прежнего и мраморный газон и кусты в форме зеленых зверей. Ноги уже тонули в вязкой спаленке, лопнула нитка бус, она метнулась подбирать, но куда до этого, когда она видела его милое лицо в пузырях солёной воды и немигающий взгляд и лохматые глаза, руки такие, что не важно как они будут смотреться на белой скатёрке и ноги, что не важно какой они поступью побегут прочь и всё равно она видела столько шапок льда, что не под силу ей было его растопить.

 
 

 

 

 
 

 

 

Это самое счастливое время в моей жизни.
 

 

 

 

 

 

Сухие листья пальмы, крыша беседки, смотришь, лежа на спине, каждый раз как выдаётся такая возможность. Гусь, выбегающий из-под переднего колеса велосипеда, мутные зеленые ноги в воде озера над пустотой черного дна, белые, в соленой воде в окружении рыб. Первый глоток из стакана, лодку накрывает волной, но не бросает на камни.
Малышка закрывается тяжелыми шторами, и они лежат так и не вспоминают о времени, во рту постоянно полно волос, на спинах маленькие плоские налипшие камушки, гроза со столбами пыли и дом под фонарем облепила мошкара. Она и ему давала комок жвачки, но от него всё равно пахло корой каких-то деревьев из средней полосы, и в лодке он держался неуверенно и больше супился, чем улыбался, и волос на голове у него было неимоверное количество, ночь никогда не наступала и шторы, главное было не забыть раздвинуть. Он разбил ей лоб стаканом, и когда она плакала посмеивался, но тихо, в воде только они могли касаться, в каждой листве сидело по жабе, в каждом пригорке по два глаза. Она обесчувствовалась и ходила с раковиной на голове, пока он не ушел из её комнаты, и на простыне она не нашарила кровавое пятно от его коленок
 

 

 

 

Love me love me love me
Say you do
Let me fly away
With you
For my love is like
The wind
And wild is the wind
 

 

Когда они поднялись, она своими длинными загибающимися ногтями ещё держала ключ, а он сразу заскочил внутрь и снял шляпу, и повязку испод воротничка повесил на стул. Он извертелся, дергался на месте, и рубашка белая, которую он закатал в рукавах и жилет. Не хватало усов, но она подумала, что у него они, должно быть, ещё плохо растут.
Что-то было в его повадках, скорее даже в глазах, страшное, черное, детское, вечерами, в полумраке, свет не включили ни он, ни она, только из приоткрытой двери в ванную прямоугольником на ковер ложилось желтое пятно. И он сразу сам, лицом в её жесткие выкрашенные волосы, сзади, где они переходят в шею с родинками. Она держала его, своими длинными загибающимися ногтями, упираясь в свою же ладонь, фиолетовый лак в темноте и был чёрным. Совсем как его отец, сидело у неё в голове, но ловчее, цепче, и запах клюквы изо рта, чая от плечей, потом кедра. Она ртом шевелила, колыхалась даже внутри, комнаты не было, ёжик волос у уха, шершавая корочка пятки. Гляди, какое небо, северное сияние, на обратном пути он уже без шляпы своей, рука из машины висит как у орангутанга, с сигаретой конечно. Совсем мальчишка, удочку в руки и бутылку со светляками, синяков на коленки ему, а не ей. Завернула, остановилась, дом большой спал, ограда вьётся, небо сияет, хлопнул дверью. Она тронулась с места, пролетела сова и ухнула, совсем как его отец, сидело в голове, только есть что-то в его повадках страшное, не приглушенное временем, как у неё самой было когда-то, когда школьницей шла по обочине, качая в руке свои порванные босоножки.
 

 
 

Стакан от начала до середины был в кусочках молока, на газете, поверх старой скатёрки.
На минуту выглянуло, показалось и ушло солнце. Там, за оградой уже шли рядами кресты и надгробные плиты, поочерёдно, рядами, сквозь листву краснели венки.
Если каждый день выпивать по литру молока, то можно дымить и не кашлять до восьмидесяти лет, а потом уже всё равно и придется искать выход из других недугов.
В дождь начинает пробирать, когда чувствуешь его, но не видишь, ласкаешься псиной к холодной щеке и до горла, где бьётся пульс и пахнет хорошей хвойной веткой. Кто старое помянет тому глаз вон, а как они смеялись и пели, а ты как моль в шкафу, от травок и мешочков уже никакое пальто не в радость. Никто и ничего ужасного не может сделать, завтра это ужасное уже забудется, а потом и вовсе превратится в туман и уйдет наверх или вбок. И белая занавеска ночью накроет лицо, и простыня ляжет вокруг шеи, все день за днем, в другом месте льётся кровь и действительно бьются сердца, спишь, и спи себе, пока летящая кружка не остановится твоим лбом и не встряхнет, как следует.
 

Он любил их. Мальчика и девочку.
И сейчас, когда он смотрел, как они выходят из супермаркета и идут, болтая, через стоянку к машине, он любил их ещё сильнее.
Он припарковался на порядочном расстоянии, как делал всегда, соблюдая необходимую осторожность. На нем были темные большие очки, но это, как правило, было и не нужно.
Машина, за которой он следил, крохотный зеленый седан. Пыльные скрипучие стекла, сквозь которые он видел, приблизившись, острые и мягкие колени, видел, как они смеются, розовые щеки и бледные скулы, уходящие к уху.
Первым он поймал мальчишку. Купил ему коктейль, прятал в рукавах летнего льняного пиджака свои пятнистые руки. Он был умён и опытен, мокрую от солнца лысину таила широкополая шляпа. Мальчик улыбался и пил, цепляя бокал отколотым передним зубом. В номере был вентилятор и распятие над головой.
Девочка пришла позже. Весёлая, пышущая здоровьем. Он поил их, кормил и шутил, рассказывал, как перед смертью матери вывез её на Майами. Девочка не смущалась как мальчик. В номере было темно, а за окном шел горячий проливной дождь.
Зеленый седан был сразу оставлен, они перебрались в его большую дорогую машину. Пластинки играли громко, девочка жевала жвачки, мальчик вытягивал в открытое окно свои длинные стройные ноги. Они много курили, он задыхался от дыма. Они купались и пахли солью, а он душился, пытаясь избавиться от своего запаха. В каждом новом городе, его принимали за отца, который им всё позволяет.
Но он любил их. Мальчика и девочку.
И сейчас, после того как всё шло замечательно, только сейчас, он понял, что это они поймали его.
 

 

Луна, кривая и тусклая, стояла высоко в небе.
Здесь, если она была, то была всегда – и днём и ночью.
Она заметила это сразу, как приехала.
И сейчас, сидя за столом и поднося стакан ко рту, краем глаза она видела её.
Хулио сказал ей избавляться от ребёнка. Он стоял под палящим солнцем в своём дырявом сомбреро и она не видела его лица, зато видела как он, сказав это, плюнул в песок.
Она сразу полюбила его, сильно и до конца. Она слушала как он играет на своей гитаре по вечерам и как говорит на своём громком языке, спорит  со своими мано.
Они пили, танцевали и всю ночь были вместе. А сегодня он сказал ей избавиться от ребёнка. Она любила его до конца, как и тогда, и у них ничего не вышло лишь потому, что в ту ночь на небе, как апельсин, висела красная  большая луна.