Вся радость - в прошлом, в таком далеком и
безвозвратном,
А в настоящем - благополучье и безнадежность.
Устало сердце и смутно жаждет, в огне закатном,
Любви и страсти; - его пленяет неосторожность...

Устало сердце от узких рамок благополучья,
Оно в уныньи, оно в оковах, оно в томленьи...
Отчаясь резить, отчаясь верить, в немом
безлучьи,
Оно трепещет такою скорбью, все в гипсе лени...

А жизнь чарует и соблазняет, и переменой
Всего уклада семейных будней влечет куда-то!
В смущеньи сердце: оно боится своей изменой
Благополучье свое нарушить в часы заката.

Ему подвластны и верность другу, и материнство,
Оно боится оставить близких, как жалких сирот...
Но одиноко его биенье, и нет единства...
А жизнь проходит, и склеп холодный, быть может,
вырыт...

О, сердце! сердце! твое спасенье - в твоем
безумьи!
Гореть и биться пока ты можешь,- гори и бейся!
Греши отважней! - пусть добродетель - уделом
мумий:
В грехе - забвенье! а там - хоть пуля, а там -
хоть рельсы!

Ведь ты любимо, больное сердце! ведь ты любимо!
Люби ответно! люби приветно! люби бездумно!
И будь спокойно: живи, ты - право! сомненья,
мимо!
Ликуй же, сердце: еще ты юно! И бейся шумно!

"Это случилось ранним утром за завтраком. Еще мгновение назад все смеялись и передавали друг другу кофейник и булочки-улитки, как вот уже этот сукин сын разбивает окно и выпрыгивает, задевая ботинками осколки стекла, в сад.

Потом, когда все немного оправились и опять расселись за столом, кто-то заметил эти ужасные укусы, проявляющиеся то тут, то там как изображения на фотобумаге. Я еще когда заглянул в ванную комнату увидел в зеркале испуганное лицо матери, покрытое красными пятнами...
До вечера было очень тихо. Все сидели по своим комнатам, а за окном неторопливо шел дождь и из-за разбитого окна в дом проникал запах листьев и сырой земли. Я решил успокоить себя чтением, благо библиотека была здесь приличная. Свой выбор я остановил на медицинском справочнике 1694 года выпуска. Тщетно пытаясь найти хоть какое-то объяснение постигшей нас участи, я просидел над книгой до самого ужина.
Подавали жидкую гороховую похлебку и мясное рагу, щедро приправленное перцем. Света не зажигали, и мы сидели уткнувшись в свои тарелки, как на сеансе кулинарного экзорцизма. Чуть позже, когда принесли кофе, Николай Петрович попросил нас не огорчаться, ведь ничего страшного в общем-то не случилось и предложил поиграть в карты, чтобы хоть немного отвлечься. При этом желтое пламя свечи весело плясало на его раздувшемся носу, отчего весь его заговорщицкий вид выглядел по-настоящему устрашающе.
Только мы расселись у маленького столика, как мать услышала что в заднюю дверь кто-то царапается. Тут же вскрикнула кухарка и появился он, очень ловко передвигаясь на четвереньках. Как ни в чем не бывало он подбежал к ее креслу и свернувшись клубком мирно заснул. Все сидели молча, пока Николай Петрович не обратил внимание что из кармана его грязного сюртука торчат какие-то листья. Я аккуратно, чтобы не потревожить его сон, достал их и пока вертел в руках заметил, что моя сыпь начинает проходить. Все разобрали по листку и тут же излечились. Вот так вот я и провел свое лето у Чернышовых". 

                                                                                                                Александр Куницын,деревня Переделкино, 1954 год.    

Я ненавижу этот город, этот остров, машину взбирающуюся к утесу, собак метущих дороги своими кустистыми хвостами.
Вечером, когда под дверью громыхает поднос с едой или протискивается в узкую желтую щелочку письмо, мне страшно скучно, руки тяжелеют и принимают пустую голову. День за днем пыль с улицы носится по дому, а однажды на том месте где раньше висел горизонт находишь клочок выцветших обоев. Кошки все так же оплакивают своих хозяев, небо голубо, время несется и застревает в верхушках гор, что отделяют нас от другого, но столь же однообразного порядка. Ничего не хочется, воздух дрожит от копоти, глаза сами принимают удобную для сна форму. Если бы только можно было надеяться на просвет там, вдалеке, на обещание, на перрон, который с минуты на минуты заполнится оглохшими от долгой дороги пассажирами. Но нет такой даты, становится темнее и даже в самую ясную ночь не разглядеть ни одной звезды и ни одного трансатлантического корабля.

Я сижу перед рюмкой крепкого вишневого ликера и уже знаю как закончится этот вечер: остановиться после одной рюмки ликера я уже не смогу. Буду пить пока не польется из ушей и я не свалюсь где-нибудь посередине длинного бульварного рукава.
На самом деле я бы не стал акцентировать на этом внимание. Но вчера я имел в распоряжении пару свободных часов и купил у подпоясанной дохленькой лисичкой женщины билет в кино. Фильм назывался «Это моя жизнь», скучный и тягомотный. Не советуйте его своим знакомым, я не высидел до конца. 

«Есть ли смысл, располагая неограниченным временем, вообще предаваться размышлениям? Или же напротив, не имея его, оставить тщетные попытки приблизиться к истине? Ведь исход будет один, в независимости от того какими мы встретим его. Я вижу главную тоску в том, что мы не понимаем что такое правда – несуществующая трапеция, на которой балансирует несуществующий гимнаст в несуществующем цирке. Когда я был молод и целыми днями работал, чтобы прокормить семью, был ли я счастливее и свободнее чем сейчас, когда у меня есть эти дни и свободные от бессонницы ночи. Я понял только то, что чем дальше я двигаюсь, тем меньше понимаю – слишком много теории и слишком мало практики. Мне не на что опереться, в моем сознании образы хаотичны. Иногда я путешествую в свое рациональное прошлое, вспоминаю мир, созданный. казалось бы, только для того чтобы нас не уносило ветром будто аэростаты лишенные балласта, и где даже  пособия, яичница, машины, газеты относились к тебе дружелюбнее, чем, например, такие понятия как свобода выбора или карма».

                                                                                                                                        Януш Возняк, 76 лет, Вильчи Шанец     

Соответствие внешнего события внутреннему переживанию

Всегда можно поспорить с памятью.